Главная Журнал «Россия и Запад: диалог культур» Главная Рубрики Исторический контекст взаимодействия культур Тер-Минасова С.Г. "Международное общение России и Запада в эпоху СССР"

Тер-Минасова С.Г. "Международное общение России и Запада в эпоху СССР"

Тер-Минасова Светлана Григорьевна

профессор, д.ф.н.,
президент факультета
иностранных языков
и регионоведения
МГУ имени М.В. Ломоносова
тел.: (495) 734-03-44 
E-mail: president@ffl.msu.ru


Международное общение России и Запада в эпоху СССР

Статья, как это следует из названия, – небольшой экскурс в историю международного общения в недавнем прошлом нашей страны. Недавнем, но резко отличном от современной ситуации и поэтому поучительным. Все иллюстрации аутентичны, поскольку они из личного опыта автора. Этот опыт полезен для молодого поколения современной России, поскольку он позволит одновременно и оценить новые возможности международного общения, и «понять и простить» представителям старшего поколения их некоторые «странности» сознания и поведения в этой сфере.

Ключевые слова: международная и межкультурная коммуникация, «железный занавес», недостаток опыта, конфликт культур, аутентичные данные.

International Communication between Russian and the West
in the Era of the USSR

The paper, as it follows from the title, is an essay about ways of international communication in the recent past of this country. Though it is, indeed, quite recent but, at the same time it is so widely and radically different from the contemporary situation in this sphere that it may be eye-opening and instructive for the young generations of Russians. All the stories illustrating the point are authentic because the events happen to have been the author’s personal experience. It seems to be useful for the young because they will have a chance, on the one hand, to appreciate their opportunities of international communication, and on the other, to understand and “forgive” the older generations being somewhat odd in their thinking and behaviour in case of international communication.

Key words: international and intercultural communication, the Iron Curtain, lack of experience, conflict of cultures, authentic data.


Извините за невольную путаницу между Россией и СССР в названии, но это историческая путаница. Наш журнал и наша же широкоизвестная конференция имеют общее название: «Россия и Запад: диалог культур». Для современной России это звучит правильно. Назвать статью «СССР и Запад: конфликт культур» не решилась, поскольку, во-первых, СССР – это Россия плюс еще 14 теперь независимых государств; во-вторых, речь идет не о культурном конфликте, а о политическом. Политический барьер (в метафорическом наименовании «железный занавес») затмил все остальные барьеры и конфликты.

В начале 1990-х годов рухнул (поднялся?) «железный занавес», и началась эпоха открытого массового международного общения и соответственно диалог (полилог) культур. В эпоху СССР в обстановке политических конфликтов общение с внешним, «заграничным» миром было ограничено узким кругом дипломатов самого высшего ранга и совсем уже узким кругом так называемой общественности.

Как свидетель и продукт того времени считаю возможным, необходимым и полезным поделиться с читателями нашего журнала тем небольшим и фрагментарным опытом «общения с Западом», который я имела или наблюдала.

«Железный занавес» был, действительно, «железным» в том смысле, что никакая объективная информация пробиться через эту преграду не могла.

Радио глушили. Помню – начало 1960-х – тщетные попытки моего отца поздно ночью во дворе дачи пробиться сквозь писк, скрежет, грохот глушителей и крики мамы: «Прекрати! Это плохо кончится! Дождешься, что тебя посадят».

В печати и по телевизору сообщали «о них» только плохое (стихийные бедствия, аварии, крушения всяких видов транспорта и т. п.), «о нас» – только хорошее.

Зарубежная литература была представлена почти исключительно классикой, дававшей уже по определению устаревшую информацию: получить статус классического художественного произведения можно только, пройдя испытание несколькими поколениями читателей (чем больше поколений, тем больше «классичности»).

Наши (т. е. просто «народные») представления об иностранцах были очень далекими от действительности: страшные загадочные, опасные существа, общение с которыми могло кончиться очень плохо: допросами, подозрениями, тюрьмой и т. п.

Следовательно, и международное общение в тех редчайших случаях, когда оно имело место, принимало уродливые формы, которые, впрочем, казались нам нормальными, потому что других форм мы не знали.

Вот некоторые иллюстрации того времени, как выглядело международное общение между нами и Западом. Следует оговориться. «То время» в моем случае – 1956 год, когда я поступила на английское отделение филологического факультета МГУ. Это период знаменитой хрущевской «оттепели» в «холодной войне». «Железный занавес» временно слегка приоткрылся, и началась весьма ограниченная, строго дозированная международная коммуникация.

Мое первое в жизни «общение с Западом» произошло еще в студенческие годы.

В летние каникулы после третьего и четвертого курсов (1959, 1960 гг.) я, студентка филологического факультета МГУ, работала переводчицей в Бюро международного молодежного туризма «Спутник», младшего брата «Интуриста», принимавшего иностранных студентов и школьников. Это был необыкновенный опыт (experience) и в смысле языковой практики, и особенно в плане знакомства с чужим и чуждым миром инопланетян, пролезших в щель железного занавеса.

Моя первая встреча с британскими инопланетянами оказалась тяжелой и драматичной. Мне надо было встретить британских студентов на Белорусском вокзале. Они прибывали из Бреста наземным транспортом – поезд, паром через Ламанш, поезд. Дом, в котором я тогда жила, находился у самого вокзала, одной стороной выходил на платформу. Место – практически родное. Я была настроена бодро и с нетерпением ожидала своих «клиентов». Когда поезд остановился и на платформу стали вываливаться мои будущие подопечные, у меня наступило оцепенение от изумления и ужаса. Их было много (52 человека!), все пестро и не по-нашему одеты, со странными прическами, многие поспешно ели бананы и апельсины. В такой момент, приехав в новую страну, жадно лопать?!? (позже узнала, что в страну нельзя было въехать с заграничной пищей, особенно с фруктами и овощами, и студенты торопились их съесть, чтобы не выбрасывать перед таможней). Почему-то больше всего меня поразил их багаж. В то время у нас багаж для путешествий имел только один вид: черные или коричневые чемоданы. Даже в университет мы ходили с маленькими твердыми (фанерными?) чемоданчиками, обтянутыми чем-то вроде усовершенствованной пленки. Это было «модно» на первых курсах. При виде огромного разнообразия красок (все цвета радуги!) и форм (баулы, мешки, корзинки и т. п., «перо выпадает из рук») я так испугалась, что отбежала от их вагона и спряталась за столб. Видела, как метался между ними второй переводчик Николай из Института иностранных языков, встречавший их в Бресте; слышала, как начальники из «Спутника» говорили, оглядываясь по сторонам: «Где эта чертова переводчица из МГУ?», и пряталась еще старательнее.

Когда вся эта пестрая колонна направилась к выходу, я осторожно, перебежками от столба к столбу, следовала за ними к выходу на площадь. Там стояли два больших автобуса, куда студенты начали бодро залезать. В последнюю минуту я юркнула во второй автобус и села вперед, изображая постороннюю. Проезжая по улице Горького (ныне Тверской), они стали обсуждать памятник Маяковскому, спорить, Пушкин это или Чехов, и обратились ко мне с вопросом, понимая, что я не из их компании, а значит, местная. Все еще скованная ужасом от необходимости общения с этими непонятными существами, я замотала головой, замычала и развела руками, что означало «не знаю», «не понимаю», «отстаньте от меня». Они тут же отстали. В холле гостиницы «Золотой колос» на ВДНХ, я опять спряталась за высокое кресло. Когда администратор крикнула: «Собирайте паспорта», никто из иностранцев не отреагировал. Николай куда-то исчез и после нервного третьего вопля: «Да собирайте же паспорта! Где переводчик?» я пискнула из-за кресла: “Collect your passports, please”. И была изумлена реакцией: во-первых, никто не оглянулся, узнать, откуда шел голос; во-вторых, все начали быстро собирать паспорта.

Все это ошеломило и огорчило. Мной никто не интересовался, я была просто «голос из-за кресла». Первые дни были особенно мучительными. Мне было страшно открыть рот, Николай, их «старый знакомый», был абсолютно раскован и говорил, как мне казалось, гораздо лучше меня. Спасение пришло только дня через три-четыре, когда кто-то из студентов справлял хотя бы инопланетный день рождения. Меня пригласили – и произошло чудо! После третьего бокала вина(?), шампанского(?), какого-то алкоголя, я обнаружила, что говорю нон-стоп – по принципу «Остапа понесло» – и меня слушают мои нормальные ровесники с моей планеты, им интересно, мне тоже, мы болтаем, пьем и нравимся друг другу.

После окончания университета я работала преподавателем на кафедре английского языка филологического факультета МГУ, которой руководила совершенно экстраординарная личность, доктор филологических наук, профессор О.С. Ахманова. Ольга Сергеевна была экстраординарной, выдающейся личностью во всем: в научной, общественной, личной жизни, но в этой работе особое значение имеет ее необычная – и подозрительная в те времена – свобода в плане пресловутого «общения с иностранцами». Заграницу она ездила дважды: первый раз – в Англию (конец 1950-х годов) в составе делегации преподавателей английского языка МГУ. В этой поездке принимала участие и наша любимая университетская Учительница английского языка Елена Сергеевна Туркова. Она рассказывала нам, студентам, не про свои впечатления о «стране изучаемого языка», а про скандал, который разгорелся после возвращения домой. Конечно, в делегации были люди, которые «приглядывали» за остальными, а по приезде  писали отчеты о поведении участников поездки. Ахманова, как обычно, находилась в центре внимания, у нее были «опасные связи» с учеными и дипломатами, с которыми она переписывалась или которых принимала в Москве, держалась Ахманова наверняка независимо и раздражала (тоже как обычно) своих спутников. В результате ее обвинили в том, что она отказалась поехать в рабочие районы Лондона для встреч с трудящимися, а вместо этого общалась «с богатой буржуазией» – профессорами Оксфорда и Кембриджа, а также дипломатами, с которыми ранее уже встречалась в Москве. Несмотря на «оттепель» (сам факт поездки уже знаменовал переход от «холодной войны» к некоторому потеплению), началось дело Ахмановой. Все участники поездки были втянуты в писание своих отчетов по этому вопросу (со слов Елены Сергеевны Турковой). «За» были, разумеется, члены нашей кафедры. Наиболее стойкие «против» были с «чужой кафедры» факультета журналистики. Двухнедельное удовольствие поездки в давно желанное и недосягаемое «далеко» обернулось месяцами разбирательств, больших неприятностей и перспектив потерять очень многое. В конце концов, Елена Сергеевна сказала нам на уроке со счастливой улыбкой «мы победили!», и дело было закрыто.

После этого Ахманова потеряла интерес к загранкомандировкам.

Вторая и последняя поездка была на три дня в Бухарест в 1967 г. на Лингвистический конгресс. Она имела там ошеломляющий успех, отвечая на вопросы аудитории на языке спрашивающего. Когда от советской стороны поступили в продажу для участников конгресса сувенирные значки с портретом первой в мире женщины-космонавта Валентины Терешковой, за ними встала очередь, поскольку распространился слух, что это значки с изображением Ахмановой.

Рассказав нам об этой поездке, она приняла твердое решение: «Все, больше я не поеду заграницу, пока оформление не примет приличные формы. Все это слишком унизительно». Разумеется, слово свое сдержала, хотя приглашения сыпались со всех концов света. Ольга Сергеевна умерла 8 ноября 1991 г., когда только-только начались «приличные формы» поездок заграницу.

Ахмановские «опасные связи с иностранцами» были особой чертой ее – и нашей – жизни. Как ей удавалось регулярно принимать и в Университете, и дома, и «на даче» в Екатериновке коллег-ученых из «капстран», дипломатов, послов и работников посольств, главным образом англоговорящих, из Великобритании и США – это загадка, которую не хочется разгадывать. Ходили, конечно, слухи, что она «купила» эту свободу сотрудничеством с КГБ, но Ахманова всегда жила в «блистанье слухов о себе», слегка перефразируя Андрея Вознесенского, иногда нелепых и часто ложных. У меня было две версии: первая, что, может быть, и не без связей с начальниками из «органов», как тогда говорили. Вторая – что в условиях страха, повальной слежки, все стали подозрительными и все друг друга подозревали (включая соседей, друзей и родственников), но именно поэтому «органы» полагались на всеобщую запуганность и, если человек вел себя, открыто нарушая написанные правила, значит, у него было на это какое-то разрешение. Короче говоря, всеобщая запуганность давала лазейки отдельным смельчакам вести себя свободно (т. е. нормально), поскольку никто не мог представить, чтобы они могли так вести себя без особого разрешения.

Пример первой версии. Даже мой добрейший папа мог объявить домашним: «Наша соседка напротив – сексот (сокр. от «секретный сотрудник», в то время – увы! – очень распространенное): когда к нам приходят, она открывает дверь, выглядывает и мгновенно ее закрывает. Смотрит и потом докладывает, кто к нам приходил». Не знаю, не комментирую, но соседка была на вид тихая приличная женщина, никогда в тесный контакт с нами не входившая.

Примеры второй версии. Когда австралийский филолог Нина Кристесен, эмигрировавшая с родителями из России в 1917 г. пятилетним ребенком, получив приглашение читать лекции по русской литературе в Оксфорде, решила заодно посетить Россию, ее запугивали и дома, и в университете непрерывной слежкой КГБ. Когда же она приехала в Москву из Лондона поездом на Белорусский вокзал, ее никто не встретил, хотя она, естественно, все оформила через «Интурист», потому что это было единственное на всю страну туристическое бюро. Молодежь (студентов) обслуживал «Спутник», филиал «Интуриста», упомянутый при описании моей переводческой практики. Так вот, Нину Кристесен никто не встретил. Позже она мне рассказала, что стояла на платформе и думала: «Ну, где же эти люди, которые за мной следят?! Где КГБ? У меня нет денег, я не знаю, куда ехать, что мне делать?!».

Конец этого эпизода был такой. Нина Михайловна, действительно, не знала, куда ехать, и у нее не было ни копейки советских денег. Но у нее было более важное: абсолютно чистый русский язык! Помучившись полчаса, она подошла к уборщице, подметавшей платформу, спросила у нее, как проехать к «Интуристу» (из одного конца улицы Горького в другой, от Белорусского вокзала к  Манежной площади), сколько это будет стоить (20 копеек на троллейбусах 12 или 20) и одолжила(!) у этой уборщицы 50(!) копеек, «на всякий случай», пообещав обязательно вернуть долг. На следующий день она приехала на вокзал, вернула деньги и осыпала удивленную женщину «заграничными» подарками.

Этот первый момент встречи с «далекой и прекрасной Родиной» ее поразил и успокоил. Дело в том, что, собираясь на свой «год в Европе», она заявила в плане для университетской канцелярии поездку в Россию. Это сразу стало известно русской эмигрантской общине, где разразился скандал. Ее жалели как безумную, осуждали, предостерегали, угрожали, присылали письма с вложенными кусками веревки, чтобы она сама повесилась, иначе ее повесят как предательницу, поехавшую «на поклон к врагам России и ее убийцам». Все то же самое обрушилось «и на мою мамочку» (она всегда называла ее так), а «папочка» уже к этому времени умер. Так что ее приезд в Москву был подвигом, вызовом, преодолением страха и ненависти. Когда ее никто не встретил, она поняла, что слухи о немедленном аресте и слежке за каждым шагом были несколько преувеличены.

Второй пример «сбоев» в повальной слежке – из моего личного опыта после стажировки в Англии. Когда в 1974 г. моя подруга Джуди Уокер со своей мамой приехала в СССР, случилась неожиданная история. Они путешествовали круизом по Балтийскому морю на теплоходе «Михаил Лермонтов» (много лет спустя он утонул где-то около Австралии) и по плану круиза остановились на четыре дня в порту в Ленинграде. Я их там встретила и тайно увезла в Москву. На поезде тогда не спрашивали документов, а их паспорта остались на теплоходе, у пограничников. Они должны были ночевать на «Михаиле Лермонтове», но при выходе в город сдавали паспорта, а на обратном пути их возвращали. У меня не было выхода. Сидеть четыре дня с ними в чужом городе было дорого, а главное, после десяти месяцев в Англии не познакомить их с героями моих рассказов – семьей, родителями, коллегами, Ахмановой и т. п. – было невозможно. К тому же я еще не отошла от английской «вольницы»: они приехали через два месяца после моего возвращения домой.

В общем, я привезла их – без паспортов! – в Москву, где мы провели три дня и три ночи. Жили они у меня, ходили в гости к родителям, сестре, Ахмановой, на кафедру, к студентам и т. п. Ольге Сергеевне эту историю я рассказала, когда мы были у нее дома. Она нахмурилась: «Вы с ума сошли, дусик! Как можно так рисковать».

На четвертый день мы вернулись в Ленинград. Мой муж поехал с нами, сказав: «Если ты исчезнешь, если тебя арестуют около теплохода, я хотя бы буду знать, что с тобой случилось». По дороге мы с Джуди долго сочиняли и репетировали легенду для пограничников, объяснявшую отсутствие иностранок в течение трех ночей. Первую ночь они провели на Московском вокзале, общаясь с подругой из Москвы, вторую ночь гуляли по городу («не забудьте употреблять самые комплиментарные эпитеты о городе, ленинградцы – страстные его ценители»), загулялись и не смогли вернуться вовремя, потому что развели мосты. На третий день, обедая в кафе, они встретили очень милых ленинградцев («не забудь: побольше комплиментов ленинградцам: такие сердечные, гостеприимные и т. п.»), разговорились, они пригласили их к себе домой, а там маме стало плохо («неудивительно, после двух бессонных ночей»), и они остались у них ночевать. А потом ленинградцы подарили им много подарков («ленинградцы такие добрые») и проводили их до теплохода.

У нас были опасения, что их могли уже объявить во всесоюзный розыск, поэтому не стали провожать до места, а договорились, если все закончится для нас благополучно, на следующее утро их последнего дня в СССР встретиться на Дворцовой площади у «Александрийского столпа». На следующее утро я сказала мужу: «Со мной не ходи. Если меня арестуют, у детей хоть ты останешься». Он остался в толпе на площади, а я пошла к колонне. Джуди налетела на меня со смехом и объятьями и сразу закричала: «Никто ничего не спросил, пограничники – такие добрые и милые! – посмеялись, увидев наши сумки с подарками, а я сказала сразу: “Ленинградцы такие гостеприимные!”».

И я подумала: «А где же слежка?! Три ночи иностранки “из капстраны” не возвращались в свою плавучую гостиницу – и никто не поинтересовался, куда они делись».

Этот случай подкрепил мои подозрения, что в нашей стране тотальная слежка вполне может быть не такой уж тотальной – Слава Богу! – потому что «закрученные гайки» прекрасно уживаются с халатностью и неразберихой. Таким образом, я оставила себе надежду на сомнения по вопросу о причинах смелости Ахмановой  в «общении с иностранцами».

Наше «общение с иностранцами» из опасных капстран всегда происходило по приказу Ольги Сергеевны, по ее планам и под ее ответственность.

Как-то раз она велела мне «развлечь» важного английского гостя: показать ему ВДНХ – Выставку Достижений Народного Хозяйства (ныне ВВЦ – Всероссийский Выставочный Центр). Мы поехали на метро до станции ВДНХ, обошли павильоны и пятнадцати национальных республик, входивших в состав СССР, и те, которые представляли наши достижения в разных сферах промышленности и сельского хозяйства (особенно популярен был павильон «Космос»). Полюбовались роскошными фонтанами: «Дружба народов» (пятнадцать золотых девушек в национальных костюмах своих пятнадцати республик) и «Каменный цветок», по сказке П.П. Бажова.

На все это ушло много времени, мы устали и проголодались. Был душный день, народу было очень мало, киоски с закусками (сосиски, бутерброды) были все закрыты. Вдруг я увидела ресторан «Золотой колос» и сказала храбро: «Пойдемте в ресторан». Мы были единственными посетителями: будний день, да и вообще то время было не просто нересторанное, а, скорее, антиресторанное: это было дорого и подозрительно.

Поели дешево (скидка на время обеденного перерыва), вкусно и довольные разошлись по домам.

Через несколько дней Ахманова пригласила меня к ней домой. Выглядела она серьезно и без всяких предисловий и «дусиков» сказала, что у нее были люди из КГБ и спрашивали обо мне, сообщив, что я была в ресторане «Золотой колос», одна с иностранцем. Ольга Сергеевна строго спросила: «Как Вы могли без разрешения пойти в ресторан с иностранцем из Англии?!» Я залепетала про голод, усталость, белый день (2 часа дня), «и все киоски, буфеты были закрыты».

В ответ она меня серьезно предупредила – никогда в будущем «не заниматься самодеятельностью». Но потом Ольга Сергеевна, неожиданно смягчившись, удивила: «Не волнуйтесь, дусик. Я им сказала, что давно знаю Светлану, и даже если бы вы мне сообщили, что застали ее ночью с иностранцем в постели, а не просто в ресторане среди бела дня, в ее случае это бы абсолютно ничего не означало». Я так до сих пор и не поняла, был ли это комплимент или оскорбление…

И только сейчас, увидев ее слова на бумаге, осознала, что таким образом она давала понять «людям из органов», что быть в ресторане, на людях, средь бела дня – это пустяк, показывающий, с одной стороны, наивность и невинность, а с другой стороны, нелепость подозрений, которыми не следует заниматься серьезным людям.

И, наконец, еще одна иллюстрация: небольшая сценка из жизни кафедры английского языка филологического факультета МГУ в период «оттепели».

Когда потихоньку начал приподниматься «железный занавес», у нас стали появляться профессиональные преподаватели английского языка от Британского Совета. Это была сенсация, и, как оказалось, массово мы не были готовы к международному и межкультурному общению. Вот один из первых случаев приема заморского гостя.

Только что прибывший английский преподаватель должен был прийти знакомиться с кафедрой. В ожидании дорогого (в разных значениях этого слова) гостя на кафедре была большая суматоха. Принаряженные дамы (мужчин было всегда очень мало) в лучших традициях русской культуры готовили угощение. Ахманова не опускалась до народных приемов такого рода, она заранее собеседовала с приезжими преподавателями, поэтому в ее кабинете резали хлеб, овощи, раскладывали по тарелкам закуски, а в большой кафедральной комнате накрывали стол.

Неожиданно раньше назначенного срока прибыл наш гость Джон М. Переполох, смятенье, спор – кто должен его развлекать, пока не будут закончены приготовления к столу. Развлекать его никто не хотел, поэтому была выбрана жертвой милейшая Софья Сергеевна Смоленская, абсолютно не- и даже антисветская и при этом тихая, уступчивая и неспособная никому отказать. Англичанин был ей подстать в плане неопытности и превосходил ее в нервозности: первая встреча с марсианами из совершенно неизвестной страны, про которую он слышал много удивительного и страшного. И вот они, Софья Сергеевна и Джон, сидят на двух стульчиках, молчат, а мимо них с озабоченным видом носятся с тарелками-бутылками расфуфыренные дамочки всех возрастов, не обращая никакого внимания на эту парочку. Никто не говорит пришельцу «здравствуйте» или «добро пожаловать», все делают вид, что очень заняты накрыванием стола и «не замечают» высокого (на вид худого и нервного) гостя.

В конце концов, Софья Сергеевна, поняв, что пора начинать знакомиться и развлекать гостя, открывает рот и говорит замечательную фразу: “Do English people like tomatoes?” («Англичане любят помидоры?»), потому что мимо нее в этот момент пролетает очередной доцент, дама приятная во всех отношениях с тарелкой алых помидоров в руках (сентябрь на дворе). Джон вздрагивает от этого вопроса, первого, что он вообще услышал на месте новой работы в новой «великой и ужасной стране», и отвечает очень нервно: “Some do” («Некоторые любят!»). Пауза. “And some don’t” («А некоторые – нет»). По лицу его видно, что все его худшие подозрения сбываются.

Сознаю, что для современной молодежи, родившейся и выросшей в совершенно других условиях, а именно в эпоху свободного массового общения, все эти страхи и странности кажутся уродливыми и нелепыми, но это наша общая история и совсем не такая далекая. Как видно из приведенного личного опыта, международное общение имело такие странные формы для обеих сторон его участников: недоверие, предвзятость и дурные стереотипы властвовали в равной мере над душами представителей и России, и Запада. Эти иллюстрации столь модной ныне «истории повседневности» покажут не только динамику развития международной коммуникации в нашей стране, но и, я надеюсь, изменят отношение новых поколений к нашему прошлому.

За семь десятилетий советской власти три поколения – наши родители, мы и наши дети – прошли невообразимо тяжелую и сложную жизнь: революцию 1917 , грандиозную по беспощадности, пролитой крови, последствиям и размаху гражданскую войну 1920-х годов, породившие новое общество и новую цивилизацию (читайте «Советскую цивилизацию» Андрея Синявского, написанную в изгнании, на свободе, во Франции), террор и репрессии 1930-х годов, гигантскую и страшную Великую Отечественную войну, унесшую десятки миллионов жизней и превратившую в руины всю европейскую часть страны; голод, нужду, лишения послевоенных десятилетий, 30-летнюю «холодную войну», политические «оттепели» и «заморозки», хаос и беспредел 1990-х…

Чтобы вынести все это и выжить (да еще и построить супердержаву на руинах войн и революций), нужно было, конечно, иметь колоссальную жизне- и работоспособность, немного удачи, и, главное – характер, терпение, силу (и физическую, и душевную), стойкость, желание жить, умение приспособиться к ситуации, ответственность и преданность семье и работе, готовность пожертвовать чем-то, чтобы спасти более важное и многое, многое другое. Выжившие вызывали противоречивые чувства, их любили и ненавидели, боготворили и презирали. Я не буду давать ни советов, ни указаний, не собираюсь осуждать или оправдывать, могу сказать следующим поколениям, прожившим и проживающим гораздо более благополучную и сытую жизнь, лишь одно: воздержитесь от резких оценок, ярлыков и проклятий. Вы не проходили через страшные испытания голодом, страхом, угрозами жизни – и своей, и своих любимых, и близких, и еще неизвестно, как бы вы вели себя, окажись, не дай Бог, на месте людей, которым «пало на долю» (по словам Николая Алексеевича Некрасова) пройти все эти и еще многие другие ужасы.

Надеюсь, что эти заметки из личного опыта будут полезны молодым поколениям Новой России и помогут, с одной стороны, оценить те огромные новые возможности (и новые проблемы) массового международного общения, которые они имеют, а с другой стороны, объяснят многие «странности» в сознании и поведении поколений советского периода истории нашей страны.

И, наконец, в связи с этим – в заключение – маленькое наблюдение. Изучение языков «капстран», в частности, английского языка в советское время было «противоестественным» и не только потому, что, как я уже упоминала, это, мягко выражаясь, не одобрялось властями, было подозрительным и поэтому опасным делом. Главная проблема заключалась в том, что мы были отрезаны «железным занавесом» от того мира, где изучаемые языки реально использовались в качестве средства общения. Если умирают или изменяются до неузнаваемости народ и его культура, язык тоже умирает, и его изучают, как мертвый язык (например, латынь, древнегреческий). Так мы  изучали «языки капстран», в частности английский. Но! Маленькое наблюдение заключается в том, что чем хуже условия, тем больше усилий прикладывает человек, тем больше он старается и тем лучше результат. Именно поэтому поколение наших учителей (да и наше тоже), лишенное всякой возможности общения с носителями языка, с его живым разговорным вариантом, очень прилично – широко и глубоко – знали язык, имея два доступных тогда источника: 1) художественную литературу, в основном классическую, т. е. уже устаревшую по определению (испытание временем) и 2) специальную, профессиональную литературу, тоже, как правило, не слишком новую, случайно пролезшую в щель под «железным занавесом». Несмотря на запреты, препоны и занавесы, «усердие все превозмогало».

 
Нравится Нравится  
Из сборников конференции Россия и Запад:

Школа юного регионоведа

Основная информация
Запись в школу:

Заполните форму по ссылке - запись
E-mail: regionoved2005@yandex.ru
https://vk.com/public149054681


Выпуски журнала "Россия и Запад: диалог культур"